Когда Китнисс и Пит вошли в финальную восьмерку, капитолийцы приехали в Дистрикт Двенадцать, и тогда он внезапно стал «кузеном». Собственно, Гейл понимал почему: он не походил на друга. Как выразился один из капитолийских операторов, глядя на него в объектив своей камеры, слишком «мужественен и фотогеничен». «Да, — согласился с ним режиссер-постановщик. — Может быть, здесь, в Двенадцатом Дистрикте, такая дружба — дело обыденное и вполне в порядке вещей, но в Капитолии вам никто не поверит. Кроме того, раз, как ты говоришь, отношения между вами дружеские, это не проблема. Какая тебе разница — друг ты Китнисс Эвердин или кузен?»
«Может быть, для вас и нет разницы, все вы врете как дышите, но для меня разница есть», — чуть было не рявкнул он, готовый послать всю команду телевизионщиков куда подальше, но тут, почувствовав его злость, вмешалась мать.
— Возьми себя в руки, Гейл, — сказала она, выведя его во двор и заставив взять для нее связку дров. — Я понимаю, что тебе неприятно, но уж лучше ты будешь кузеном Китнисс, чем потенциальным соперником Пита. Думаешь, это пойдет ей на пользу? Девочке и так сложно поддерживать легенду о несчастных возлюбленных.
Гейл взглянул на мать с болью.
Но мать не вняла его молчаливой просьбе.
— Китнисс теперь связана с Питом и будет связана, пока один из них не погибнет, и тебе…
— Не надо, не продолжай, — перебил он ее. Он знал, что она подразумевала под всем этим: тебе недолго ждать, так не веди себя как эгоистичный ребенок. — Кузен так кузен. Но если ты думаешь, что я буду улыбаться этим ублюдкам…
— Улыбаться не обязательно, — голос матери смягчился, и она ласково коснулась его плеча. — Да у тебя и не получится. Просто помни: Китнисс любит Пита. А ты лишь родственник, который часто бывает в ее доме. Вот и все.

Как бы мать ни была права, она все-таки ошиблась: ждать пришлось гораздо дольше, чем они могли представить. Сначала изменения в правилах, в которые не стоило верить, но Китнисс поверила. Затем пещера, в которой девушка не скупилась на поцелуи, и ее отчаянная вылазка, чтобы спасти парню жизнь. Наконец — морник. Гейл не понимал только одного: почему им позволили выжить? Будь он на месте главного распорядителя, он убил бы обоих. А теперь…
Что будет теперь?
Нет, разумеется, он не ненавидел Пита и не желал ему смерти. Пит сделал все, что мог, чтобы спасти Китнисс. Сбивал профи с ее следа, караулил всю ночь под деревом, дрался с Катоном, шептал в бреду ее имя. Но Гейлу было сложно — почти невыносимо — смотреть, как она обнимает его под неистовство капитолийской публики, прижимается к нему близко-близко, гладет свою маленькую головку ему на плечо.
— Теперь я всегда буду с тобой, и что ты станешь делать? — игриво спросил у нее Пит под светом софитов.
— Найду такое место, где ты будешь в полной безопасности, — мягко ответила она.
Он коснулся своими губами ее губ.
Гейл снял Пози с колен, накинул куртку и вышел из дома. Лучше ему на все эти нежности не смотреть.

Китнисс и Пита называли победителями, но они не были победителями, они были выжившими, причем, судя по всему, они выжили лишь вследствие ошибки. Нелепо думать, будто их оставят в покое, и все будет, как прежде. Теперь каждый год им будут напоминать о том, как именно они выжили. А выжили они благодаря легенде о несчастных возлюбленных из Дистрикта Двенадцать, и от этой легенды Капитолий не позволит им отмахнуться — легенда на то и легенда, чтобы жить вечно.

Впрочем, может, это и не легенда вовсе?
Гейл не сомневался, что Китнисс не была влюблена в Пита прежде, но во время Голодных игр многое могло измениться. Что, если она и в самом деле влюбилась в него? Китнисс — плохая актриса. Но ее поцелуи выглядят более чем убедительно. Лишь в самый первый раз ему пришло в голову, что это все просто нелепо. А потом…

Ладно, это все не важно. Китнисс имеет право чувствовать к Питу все, что угодно, так же как он сам имеет право наконец сказать ей о том, что чувствует. Что бы там ни планировал Капитолий, он не собирался просто стоять и смотреть.

И вот теперь он ждал ее на их месте. Уже третье воскресенье. А она все не появлялась. Гейл знал почему: в их дистрикте празднества шли полным ходом, и Китнисс, конечно, принимала в них участие. Он тоже, пожалуй, мог бы принять участие хотя бы в одном из них. Но Гейлу не хотелось смотреть, как Китнисс целует Пита по поводу и без, поэтому предпочитал уходить в лес. Здесь спокойнее. Понятнее. Проще. Кроме того, его семья все еще нуждалась в том мясе, которое ему удавалось раздобыть, а также в тех товарах, на которые он всегда разменивал остаток.
Напрасно прождав полчаса, Гейл махнул рукой: спустился на поляну, где росла брусника, и, увлекшись, набрал целую сумку. Если Китнисс придет, будет ей подарок. Нет — он отнесет ягоды домой. Пусть мама сделает джем. А может, они бруснику и так съедят или в холодный чай добавят, все-таки семья у них большая. Пози будет особенно рада. Вообще-то она предпочитает все розовое, включая розовые ягоды, но от красных обычно тоже не отказывается, даже горечь прощает. Впрочем, ничего удивительного: ей, как и многим другим детям, не хватает витаминов.
Но когда он вернулся на скалистый уступ, с которого начинался их с Китнисс мир, он увидел знакомый силуэт.
Не говоря ни слова, он поставил сумку промеж древесных корней.
Сердце забилось горячо, сильно, гулко, больно.
Гейл слегка улыбнулся Китнисс и развел руки, приглашая девушку в свои объятия.

Китнисс делает шаг ему навстречу, обхватывает его руками, отчаянно цепляется за него, и Гейл тут же прижимает ее хрупкое девичье тело к себе. Так же крепко, как и в день Жатвы. Но только в день Жатвы их разомкнули, разлучили, разделили, а теперь сделать этого не сможет никто. Теперь Китнисс отстраняется сама, когда чувствует, что готова отстраниться, да и то ненамного, и он, пользуясь мгновеньем, не размыкает рук. И все как будто хорошо, но она дрожит — и ему от этого не по себе. Хочется разжечь костер, накинуть на нее свою куртку, обнять ее еще крепче, а затем сказать то, что он когда-то не успел сказать, коснуться губами губ — и наконец стать с ней одним целым.
— Как я мог не прийти? — спрашивает он ласково и улыбается — ее лбу на его плече, ее неспокойному дыханию, ее близости. Сейчас он чувствует себя почти счастливым. — Я знаю, Китнисс. Ты не могла раньше. Ты ни в чем не виновата.

Ты не могла раньше — я знаю. И на арене ты не могла иначе.
Ты ни в чем не виновата, потому что я ничего не говорил, а ты не давала никаких обещаний.

— Тебе холодно?
Гейл размыкает объятия, но лишь затем, чтобы взять ее ладошки, поднести их к своим губам и попытаться согреть их своим дыханием.
Ладони у нее действительно прохладные, но лишь прохладные — не холодные. Почему она так дрожит?
— Думаю, самое время позавтракать. Я захватил кое-что из дома.
Чистая вода, земляничный джем, сваренные яйца, холодная крольчатина — все это он раскладывает на их лесном столе — старом трухлявом пне. Затем он накидывает на Китнисс свою куртку и разжигает костер. Срезает тонкие дубовые ветки, заостряет концы, насаживает ломтики домашнего хлеба. Достает пару яблок, чтобы после запечь их в углях. Когда все наконец готово, садится рядом. Ему хочется рассказать ей о том, как Сальная Сэй устроила сбор пожертвований для нее и для Пита, но Гейл сдерживается: не стоит говорить о Голодных играх. Лучше о другом.

Только о чем? Все события последних двух месяцев так или иначе связаны с Голодными играми. Сальная Сэй со сбором денег, Мадж с вынесенными из дома капитолийскими газетами, даже Дарий, сначала подцепивший себе такую же рыжую, как и он сам, подружку во время ставок, а затем громче всех — и конечно, со знанием дела — комментирующий поцелуи на экране.
— Ну кто так целуется?! — возмущался он после первого же стакана белого щёлока. — Да она вообще хоть когда-нибудь целовалась?! А я ведь ей предлагал… — На этом моменте его девушка обычно недовольно толкала его локтем в бок, а он отвечал ей виноватым собачьим взглядом. — Честное слово, солнышко, предлагал… Но мы с тобой тогда еще не были знакомы… А вот если бы были, я бы, конечно, не предлагал… Я люблю только — ик! — тебя!
А затем:
— Гейл, а Гейл! Ну ладно, она со мной не захотела! Но ты-то почему ничему ее не научил? А еще друг называется… Будь я на твоем месте… — ик! — Я бы… — ик! — У тебя было столько возможностей!..

Но об этом точно не стоит.
Тогда, может быть…
— Смотри, — он тянется рукой с листику и срывает его, — подорожник обыкновенный. Помогает заживлять раны. Используется при язвах, в том числе желудочных. А это, — Гейл срывает еще травинку, — ромашка. Помогает при ожогах… А вот там, прямо за этими зарослями, — он указывает на юг, — растет китнисс.
Он улыбается. Если уж совсем откровенно, то за все время ее отсутствия он не потревожил ни одного листочка, носящего ее имя.
— Видишь, я теперь не только охотник. Я еще и собиратель лечебных трав. Правда, пока я собираю их только для твоей матери, но, думаю, довольно скоро я смогу продавать травы и нашему аптекарю.

Гейл срывает ягоду ежевики — последний, поздний дар природы — и протягивает ее Китнисс.

Смех Китнисс звенит тихим ручейком. Она протягивает руку, кончиками пальцев осторожно касается белого цветка, лежащего в его ладони, а затем меняется в лице, и Гейл понимает, что совершил ошибку: невольно заставил ее вспомнить о чем-то, о чем сегодня ей вспоминать не следовало. Но о чем? Он прокручивал про себя каждый миг, что Китнисс провела на арене, и не находил ничего, абсолютно ничего, что могло быть хоть как-то связано с цветами.
Столкновение с парнем из Дистрикта 9. Убийство девушки из Дистрикта 8. Пит вместе с профи. Обезвоживание. Пожар с огненными шарами. Несколько ожогов. Привал под деревом. Рута. Помощь от спонсоров. Осы-убийцы. Пит, спасающий ее от Катона. Союз с Рутой. План по уничтожению профи. Разделение. Активация мин. Копье в живот. Горная песня. Пит. Пещера. Праздник возле Рога изобилия. Охота. Собранный морник. Мертвая Лиса. Переродки. Отмена изменений в правилах. Двойное самоубийство. Отчаянный голос Клавдия Темплсмита. И — никаких цветов. Ни белых, ни каких-либо еще. Так почему же она расстроилась, посмотрев на ромашку?
Китнисс молчит.
Он молчит вместе с ней.
— Запомнил, — тихо отвечает Гейл, не уточняя, сколько именно он запомнил. Подорожник да ромашка… Разве это считается? Но сейчас ей и не нужен его ответ. Она смотрит на него — и не видит. Уже протянув ей ежевику, Гейл приходит к выводу, что, возможно, и этого делать не стоило. Ежевики на арене тоже не было, но кто знает, как работают ее ассоциации. Ежевика — это ведь тоже ягода. Лесная ягода. Как и морник.
Ему становится больно. Ежевика — не просто ягода. Это их с Китнисс ягода. Они всегда собирали ее здесь, на скалистом уступе. Ели во время завтрака. Даже утром перед Жатвой. Будет жаль, если… Но его опасения не оправдываются. Она принимает ягоду с благодарностью. Или нет?..
Китнисс вновь начинает бить дрожь, несмотря на разведенный костер, и Гейл не знает, что и думать, поэтому просто смотрит на языки пламени.
Он не знает, как ей помочь. Не понимает, что происходит у нее в голове.
«Давай поешь», — мягко говорит она, и Гейл окончательно сознает, что старался зря. Чтобы избежать ненужной неловкости, он ест, но вкуса не чувствует. Одно яйцо, немного крольчатины, ломоть хлеба, несколько ягод с ближайшего куста. Глоток воды. Оставшиеся продукты он заворачивает и убирает обратно в сумку. Даже если все не так, как он ожидал, это еще не повод обращаться с тем, что достается им такой дорогой ценой — с едой, небрежно.
— Пойдем, — говорит он Китнисс, когда со сборами покончено и угли присыпаны свежей землей, — проверим мои силки.
Гейл поудобнее перехватывает лук и идет вперед, не оглядываясь. Он знает: Китнисс пойдет следом. По дороге ему удается подстрелить несколько горлиц. В одну он стреляет неудачно, и когда они подходят к птице, она еще жива. Поэтому, прежде чем подвесить ее за пояс, он сворачивает ей шею.
Пройдя еще несколько футов, он останавливается, опускается на корточки и, осторожно отодвинув руками опавшую листву, едва слышно произносит:
— Смотри. «Сломанное сердце». Следы совсем свежие. Олень где-то недалеко.
Дальше они пускаются совсем тихо, чтобы не спугнуть добычу. Он — совсем беззвучно. Она — почти. Китнисс всегда опережала его в стрельбе, но в умении ходить по лесу ему не было равных. Гейл несколько раз чуть не сбивается со следа, но на помощь приходит примятая трава, обломанные ветки, следы зубов на коре. Наконец раздается легкий хруст, и он его видит: красивый, рыжевато-бурый двухлетка. Рожки уже есть, но еще без разветвлений. Гейл оглядывается на Китнисс и делает ей знак: давай ты.
Из спортивного интереса прикидывает, куда лучше стрелять. Пожалуй, за переднюю ногу. Тогда велика вероятность попасть в сердце или — если угодить все-таки чуть выше — в легкое. И тот выстрел, и другой — смертелен.

Китнисс натягивает тетиву, привычным жестом доводит ее до подбородка, но не может совладать с собственными руками: они дрожат, и стрела, обычно сидящая, как влитая, ходит ходуном. Гейл молчит, наблюдая за происходящим с напряженным вниманием. Он уже понимает, что выстрел не удастся. Они оба это понимают. Поэтому самое разумное, что можно сделать, — отказаться стрелять вовсе. И Китнисс отказывается. Олень, уловивший человеческое присутствие, мгновенно исчезает в зарослях. Гейлу жаль добычи: за свежеосвежеванного оленя они могли бы выручить достаточно денег, а еще сахар, соль и несколько кусков парафина. Но Китнисс ему жаль все-таки больше.
— Эй, Кискисс, — мягко говорит он, подступая к девушке. — Все к лучшему. Пускай этот малый еще подрастет — тогда и убьем. А сейчас что с него взять? Одни кости да копыта. То ли дело через год или два.
Но Китнисс не реагирует.
Гейл подходит еще ближе, становится напротив.
Девушка тяжело дышит, ее тело содрогается от неконтролирумых мышечных спазмов.
Его сердце, глядя на нее, пропускает удар, и он вновь раскрывает для нее свои руки, заключает ее в объятья, крепко прижимает к себе ее хрупкое тело. Ему хочется заорать: так он ненавидит сейчас президента Сноу, Капитолий, Голодные игры, весь этот прогнивший мир, где в спокойствии и достатке живут лишь некоторые. Лишь избранные.
— Китнисс… Тебе больше незачем ходить в лес вместе со мной. — Он никогда не думал, что когда-нибудь произнесет эти слова. Но раз без охоты ей будет лучше, значит, так тому и быть. — Ты победильница. Тебе больше не нужно убивать ради выживания. И ты, и твоя семья обеспечены до конца своих дней. А за меня не беспокойся, я справлюсь сам.
Он молод и здоров. Если понадобится, он будет ходить в лес не только по воскресеньям, но и до работы в забое.
Только он так привык к ее присутствию… К ее тихой близости…
Пока шли Голодные игры и он вынужденно охотился один, ему очень ее не хватало. А три недели после и вовсе обернулись для него пыткой. В понедельник он просыпался с мыслью о том, что через шесть дней — воскресенье, и, может быть, он наконец увидит ее. В воскресенье уходил расстроенным, не увидев. В понедельник вновь надеялся.
Гейл на мгновенье отстраняется, чтобы подхватить ее на руки, и идет обратно, по их же следам, на скалистый уступ.
Он старается не думать о том, что сегодня вернется ни с чем.
«Нет, — тут же отвечает внутренний голос. — Ты не можешь — не имеешь права — вернуться ни с чем».
Тогда… Тогда он проводит Китнисс и вернется обратно в лес. И будут ему и горлицы в небе, и кролики в силках, и рыба, и ягоды, и коренья.
Но расстаться с ней слишком быстро он оказывается не в силах. Именно поэтому — не забор, отделящий лес от Луговины, а всего лишь их место, их укрытие. Еще хотя бы час провести рядом с ней. А потом он отставит чувства и сумеет с ней попрощаться.
Добравшись до уступа, Гейл опускается на бревно, не освобождаясь от своей ноши. Китнисс настолько худая и легкая, что он не чувствует усталости. Только тоску по их прошлому, которое, как оказалось, потеряно для них безвозвратно.
— Что-нибудь хочешь? Может, воды? — осторожно спрашивает он.
Так странно и непривычно: она у него на коленях. Прежде такого никогда не было и больше, наверное, не будет. Это Питу она подарила множество поцелуев — не ему. Это Питу она раскрыла свое сердце. Это с Питом она была по-настоящему близка. А что до него… До Жатвы они никогда… Он не смел… Он даже никогда не обнимал ее. Не знал, что значит чувствовать каждый изгиб ее тела. Сейчас Китнисс сама шла ему в руки, всем сердцем тянулась к нему, но он знал: это не столько нужда в нем самом, сколько потребность ощущать человеческое тепло рядом с собой.
— Я тоже очень скучал по тебе, — внезапно говорит он. Отвечает на признание, на которое он не сумел ответить полчаса назад.
Гейл всегда с ними — с признаниями — опаздывал. Надо было сказать, что он любит ее, давным-давно. А теперь уже поздно. Впрочем, он все равно однажды скажет ей об этом, потому что Китнисс имеет право об этом знать.

При любых других обстоятельствах он бы ее понял. Гейл любил лес всем своим существом, потому что только здесь он чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя свободным. Позволял себе говорить то, чего никогда бы не сказал на территории дистрикта. Сколько гневных речей, направленных против Капитолия, Китнисс была вынуждена выслушать на этом самом месте, на их скалистом уступе. Вернее, сколько его речей она здесь пропустила мимо ушей: девушка, в отличие от него, никогда не интересовалась политикой, и мотивы капитолийцев были ей безразличны. Гейл знал это. Но не сердился. Пускай не слушает, если не хочет. Это не важно. Главное, что у него была возможность вслух заявить о своей ненависти. Сказать о ней громко, ясно, открыто. А без этого по возвращении в дистрикт он начинал задыхаться.
В тот день, когда погиб Сейдж Бланкен, он, например, заявил Китнисс, что готов убить всех капитолийцев от мала до велика.
Сейдж тоже был уроженцем Шлака и жил по соседству. Как-то раз Гейл, видя, как парень страдает от голода, предложил ему пойти в лес вместе с ним, но тот отказался, потому что страх оказался сильнее. Страх перед лесом. Там, якобы, переродки. Там, якобы, мины, оставшиеся после войны. Там, якобы, люди пропадают без следа. Гейл тогда над ним посмеялся: в лес, кроме них с Китнисс, и ходить-то никто не отваживался. Так кому там пропадать? Это не более чем капитолийская пропаганда: чтобы люди подыхали с голоду, но даже не думали пересекать ограждение. Но переубедить Сейджа он так и не сумел.
— Как по мне, так лучше погибнуть в лесу, чем ждать чужой милости и кидаться на любую краюху, как это делаешь ты.
В его голосе — презрение. Гейл был младше Сейджа, когда погиб отец. И рядом не было никого, кто мог бы помочь. Кто мог бы научить. Ему пришлось осваиваться в лесу самостоятельно. Без навыков выживания. Без оружия. Но он справился, а этот… А этот боится взяться за протянутую ладонь, как будто он и в самом деле опасный преступник.
«Неудивительно, что Сейдж погиб почти сразу, — с яростью высказывал он Китнисс. — Он всегда был трусом. Но не Сейдж, так кто-нибудь другой. Ведь все, что мы можем, — это рабски гнуть спины и терпеть побои. Какое уж тут сопротивление. Какая уж тут революция! Даже Том — и тот с нами в лес не суется. Но если однажды дистрикты все-таки восстанут, я буду радоваться каждому мертвому капитолийскому ребенку. Буду радоваться до тех пор, пока мы не сравняем счет».
Он выговаривался в лесу — и молчал дома. Чтобы Рори и Вик не вздумали повторять за ним.
Если бы у него не было леса, не было этих счастливых, свободных часов, он бы давно болтался на виселице. И его семья, возможно, болталась бы вместе с ним.

— Китнисс, я понимаю. — Он не хотел понимать, но все-таки понимал. — Но если каждый раз, целясь в животное, ты будешь вспоминать арену, лучше тебе не охотиться вовсе. Теперь у тебя есть деньги, и ты можешь заняться чем-нибудь другим. Чем-то, что поможет тебе вернуться к нормальной жизни. А за меня не волнуйся, я справлюсь. И прекрати меня благодарить. Я не сделал ничего особенного. Ты ничем мне не обязана. Да, я помогал твоей семье, но если бы обстоятельства сложились иначе, ты сделала бы то же самое для моей.

Китнисс вздыхает и разжимает пальцы, отпускает его, сходит колен. И несмотря на то, что она все еще рядом и ненароком касается его — то плечом, то коленкой, ему становится пусто и холодно, как будто он потерял что-то важное.

— А деньги уж тем более оставь себе. Я не могу их взять и не возьму.

Сколько бы денег Капитолий ей не заплатил, этого недостаточно. Они разрушили ей жизнь, и неизвестно, справится ли она с последствиями. Пока — не справляется.
Кроме того, ясно как день, это — не щедрость, это — очередной механизм управления. Разве эти деньги дают Китнисс свободу и независимость от Капитолия? Нет. Ровным счетом наоборот. Они лишь затягивают петлю у нее на шее.

— Я не думаю, Китнисс.
Гейл привык быть с ней честным и не собирался отступать от своих правил.
— Само собой ничего не пройдет. Если ты действительно хочешь продолжать охотиться, то тебе придется вновь перейти эту черту — придется вновь убить. И чем скорее это произойдет, тем лучше.

Гейл помнил, как сам убил в первый раз. Заяц попал в его неумело поставленные силки. Петля затянулась недостаточно крепко и привела к удушью. Когда он вернулся к ловушке, зверёк еще был жив. Ему пришлось добить его собственными руками. Получилось неудачно. После этого он подумал, что охота — не для него, он не способен убивать. И снял все силки. Примерно с месяц не охотился и чуть не потерял Вика — запасы подошли к концу, денег не было, они умирали с голоду. Тогда он понял: все его сантименты — полная чушь. Если надо убить заяца, чтобы жил брат, он убьет.

Он убьет кого угодно, если это поможет защитить тех, кого он любит.

Как и она. Просто Китнисс пока этого не поняла и не приняла.
Но ей придется. И понять, и принять.

Девушка говорит про Деревню Победителей — Гейл молчит. Долго молчит. Ведь после переезда нить, связывающая их, может порваться: она перестанет видеться с ним, зато будет часто — слишком часто — видеть Пита. А учитывая, что произошло между ними на арене…

Когда Гейл наконец отвечает, он старается говорить так, чтобы она не услышала, как ему больно.
— Помогу. Давай в следующее воскресенье.

Он не может ей отказать. Так же как он не может раздраженно спросить, почему она не попросит об этом Пита. Он боится обидеть ее. Боится сделать ей больно. Если она хочет, чтобы ей помог именно он, он поможет. А причины…

Причины не важны.