Из динамика, встроенного в стену палаты, вновь раздаётся тот самый голос — ровный, тёплый, почти убаюкивающий, но оттого ещё более настойчивый.

— Итак… давай ещё раз. — Терапия продолжается уже несколько дней и Китнисс делает значительные успехи. По крайней мере, эмоции она свои уже точно может держать под относительным контролем. Ей даже с трудом удалось смириться с тем, что Двенадцатого Дистрикта больше нет. И вроде бы она отчасти уже начала соглашаться с тем, что Пит Мелларк не так уж сильно и причастен к уничтожению их дома. Но останавливаться на достигнутом нельзя. Врачи упорно продолжают собирать по осколкам память девушки, восстанавливая все моменты, которые были безжалостно разрушены президентом Сноу.

— Меня зовут Китнисс Эвердин, — устало повторяет она, глядя на непроницаемое зеркало напротив. В отражении — бледная девчонка с дёргаными движениями и пустыми глазами. Измученная, но упрямая. Она знает: по ту сторону стекла кто-то сидит. Мужчина с тем самым голосом. Наблюдатель. Врач. Человек, приставленный следить за Сойкой, пока та снова учится быть собой. — Я из Дистрикта Двенадцать.

— Хорошо, Китнисс, — в голосе слышится едва различимое одобрение. Она почти уверена, что губы врача тронула небольшая улыбка. — Что ты можешь рассказать про свой дистрикт?

— Его больше нет. – Ей больше нечего сказать. Или она просто не хочет снова вытаскивать из себя болезненные воспоминания, которые изо дня в день медперсонал Тринадцатого Дистрикта чуть ли не клещами пытается выдернуть из нее то сокровенное, чем не хочется больше делиться. Лес. Луговина. Шлак. Котел. Запах угля. Мутноватое утреннее небо. Все это хочется сохранить. Хоть что-то должно же остаться нетронутым. По динамику доносится тяжёлый вдох. Как будто они снова вернулись к тому, с чего начинали. Эвердин закрывается. Не дает себе помочь. А для терапии это – большой шаг назад, который ни в коем случае нельзя допускать. Нужно работать дальше. Не только ради самой Китнисс, но и ради Панема, чтобы показать всему миру – символ восстания снова на правильной стороне.
— Ладно, Китнисс. Давай поговорим о другом? — голос мягкий, осторожный. А в ответ тишина. — Какие твои последние воспоминания о Дистрикте? Когда ты была там в последний раз? — Этот вопрос рвёт её изнутри. Китнисс сжимает руки в кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. – Жатва перед Квартальной бойней. – Коротко, через зубы, выдавливает она из себя. Капитолий отправил ее на смерть. Снова. — Расскажешь мне про тот день? — Она хмурится. Голос врача, ещё минуту назад терпеливый, теперь звучит навязчиво, раздражающе громко. Её виски начинают пульсировать. Молчание становится её единственной обороной. Проходит минута. Вторая. Третья. – Китнисс?

— Где Гейл? – Вопросом на вопрос наконец-то отвечает Сойка, впиваясь пустым взглядом прямо в непрозрачное стекло. Её вопрос — как выстрел. И врач за стеклом действительно чувствует её взгляд — холодный, полупустой. Новый тяжелый вздох срывается с его губ. – Гейл сейчас занят.
— Я хочу его видеть. – Твердо заявляет девушка, делая один небольшой шаг вперед, ближе к стеклу. Он заходил к ней всего один раз. И после этого больше не появлялся. И все это время ей было тяжело из-за его отсутствия рядом. Гейл тот человек, на которого Китнисс всегда могла положиться. Он всегда был рядом. Всегда мог защитить. И даже несмотря на то, как им пришлось расстаться, сейчас она ужасно хотела видеть того юношу, с которым так тесно переплетены их судьбы. Как минимум, если и придется в очередной раз распахивать душу перед незнакомыми людьми, то хотя бы в присутствии Хоторна. — Китнисс, у солдата Хоторна есть расписание. Сейчас у него нет времени на…

— Мне плевать! — её голос взрывается в стенах палаты, звеня металлом.
— Хорошо. Давай так. Мы завершим разговор — и я сделаю всё, чтобы Хоторн смог зайти к тебе ещё раз. Договорились? — Она долго смотрит в зеркало. И всё же кивает. Молчаливо. Осторожно. Она знает: придётся говорить дальше. — Ты не против, если мы перейдём к… сложной теме? – Её тело откликается раньше разума — дрожью. Конечно, она знает, о ком речь. Знает до последней клетки. В горле пересыхает, сердце болезненно сжимается, дыхание сбивается. Но выбора нет. Если хочет, чтобы ей позволили еще раз увидеться с Гейлом, то нужно играть по их правилам. Короткий, едва заметный кивок. – Что ты помнишь про Пита?

Вот оно. Началось.
Воздух в палате становится густым, вязким. Китнисс не может заставить себя говорить. В голове вспыхивают обрывки — куски воспоминаний, где правду смешали с ложью так умело, что уже невозможно разобрать, что было её, а что вложили в неё, как яд.
– Он враг. Он присоединился к профи на арене, чтобы убить меня. Ему повезло, что по завершению, когда нас осталось только двое, распорядители позволили нам двоим выйти живыми. Он лгал. Насчет любви ко мне. И попытке спасти. Из-за него я оказалась в Капитолии. Из-за него наш Дистрикт уничтожили. – Напряжение в палате и за ее пределами сгущается. — Ты помнишь, мы показывали тебе записи? Отрывки ваших интервью? Моменты с игр? — Китнисс помнит. Слишком хорошо. На экране — двое детей, играющих в любовь ради выживания. Или… было ли это игрой? Каждый раз сердце отзывалось странным теплом, будто под слоем тумана пробивалось то, что ей пытались украсть. Квартальная бойня.
Пляж.
Медальон с фотографиями её семьи.
Жемчужина в его руке — такая крошечная, тёплая, настоящая.

Она не выпускала её из пальцев в Капитолии. А когда её освободили… жемчужина исчезла. Просто исчезла. Оставив после себя пустоту. Глаза наполняются слезами — тихими, горькими, бессильными — Он… пекарь, — с трудом выдавливает она из себя. Перед глазами прошлое: тот день, когда хлеб спас её семью от голодной смерти. Тот день, когда она впервые увидела его иначе. И этого оказывается достаточно, чтобы внутри что-то сломалось.

– Хватит! – Рычит она, отходя назад, чтобы сесть на край своей койки. Руками она впивается в холодное одеяло, сжимая ткань в кулаках. – Я хочу увидеть Гейла!

Китнисс не была уверена, что её маленький бунт — всего лишь твёрдый, отчётливый отказ продолжать разговор о собственной жизни и настойчивое требование увидеть близкого друга — произведёт хоть малейшее впечатление на тех, кто наблюдал за ней сквозь толстые непрозрачные стекла. Она ожидала очередной волны вопросов, нового витка мягкого давления, привычного, почти автоматического: «И все же, может быть, мы продолжим нашу беседу?», «Китнисс, ты делаешь успехи, но нам нужно закрепить результат», «Это важно для твоего восстановления». Но вместо слов — тишина. Из динамиков раздавалось только тихое гудение, словно аппарат тоже задумался. И эта пауза — зыбкая, но ощутимая — давала ей неуверенную, хрупкую надежду.

— Гейл…

Имя сорвалось с её губ почти неслышно, когда дверь палаты наконец открылась. Эвердин подняла голову, и мир, который до этого казался застывшим, вдруг снова сдвинулся с места. Сначала вошёл один военный. Потом второй. И третий. Все одинаковые — лица безжизненные, будто вырубленные на холодном камне. Глаза стеклянные, пустые. Такие глаза бывают у людей, которые смотрят на объект, а не на человека. Они думают, будто внутри нее копается сам президент Сноу. Собственно говоря, они не так уж далеко ушли от истины. Солдаты держались на расстоянии — так было приказано. И Китнисс уже решила, что ошиблась. Что никакого чуда, никакой встречи не будет. Что её «бунт» растворился, как и всё остальное, в белых стенах. Но вслед за солдатами вошёл он. Гейл.

Сердце дёрнулось так резко, будто кто-то натянул внутри неё невидимую жилу и отпустил. Оно рванулось вперёд — и тут же больно ударилось о рёбра. Она даже не успела понять, радость это была или страх. Наверное… и то, и другое.

Хоторн держался прямо, настороженно, словно каждое его движение, даже вдох, был выверен заранее. Между ними будто стояло стекло: густое, непреодолимое, прозрачное и ледяное. Не расстояние в несколько шагов разделяло их — пропасть. Будто бывшая победительница все еще находилась где-то там, в Капитолии, а Гейл – на той стороне камеры, где не сможет дотянуться до нее, даже если очень сильно этого захочет.

Гейл спрашивает: Как ты? Но Китнисс не может дать ответ на этот вопрос. Потому что сама не знает. Сама еще не до конца понимает «как она». Плохо. Ужасно. Отвратительно. Здесь нет свободы. И это пережить куда труднее, чем новый поток расспросов о Двенадцатом Дистрикте и о Пите. В горле сухо, в голове — путаница, а внутри — пустота. Пустота на том месте, где раньше был целый мир, созданный из леса, огня и людей, которых эта девушка как-то по-своему любила. Всё это сожгли, раздавили, переписали чужими руками. Но когда Хоторн смотрит на юную охотницу — по-настоящему смотрит, несмотря на всех этих солдат вокруг — она чувствует, как в груди что-то шевелится. Тёплое. Узнаваемое.

— Гейл. – Его имя снова срывается с ее губ тихим шепотом. Такое чувство, что в последний раз они виделись в другой жизни. Может, до терапии у спасенной из плена Капитолия победительницы, в самом деле, была совсем другая жизнь? Эфемерная. Навязанная кем-то. Чужая.
Эвердин помнила свою истерику. Помнила тот срыв, который произошел из-за полученной информации. Дистрикта Двенадцать больше нет. Это был факт, который нужно было принять. С этим фактом нужно было смириться. И жить дальше.
Уже менее явно она чувствовала его обжигающую ладонь на своей щеке. И каждое произнесенное им слово.

— Китнисс, — громкоговоритель снова оживает, в палате слышится знакомый голос медицинского работника, который хочет вернуться к их разговору. Продолжить терапию. Добиться хоть каких-то изменений. Еще одного маленького шага вперед. – Видишь, я выполнил часть нашего уговора. Теперь нам с тобой снова нужно вернуться к нашему разговору. Ты помнишь, на чем мы остановились? – Девушка молчит. Не отвечает. Не хочет отвечать. И не хочет больше участвовать в этом проклятом социальном эксперименте. Не хочет вспоминать про родной дом. Не хочет говорить о Пите. Слишком больно. Настолько больно, что Эвердин опять начнет задыхаться, даже несмотря на то, что воздуха в палате более чем предостаточно.

Китнисс поднимается с койки. Сделала шаг — маленький, осторожный. Солдаты напряглись, но не двинулись. Как будто всерьёз допускали, что измождённая, похудевшая девчонка способна броситься на них и причинить вред. Ей хотелось усмехнуться. Или закричать. Или всё сразу. Но она уже двигалась. Не шаг — рывок. Тело само сократило эту нелепую дистанцию между ними. Она обняла его. Резко и отчаянно. Прижалась всем своим маленьким, дрожащим телом, впиваясь пальцами в ткань его формы. — Гейл… — её голос дрожал. В нём была мольба. — Уведи меня отсюда. — Дыхание девушки стало ломким, а слова едва слышными. — Пожалуйста… прошу тебя. Я не могу здесь больше находиться. Я чувствую себя загнанным зверем в клетке… — Почти как на арене. Только здесь пока никто не собирался её убивать.

Не позволяют расслабиться ни на секунду. Не дают забыть о пережитых кошмарах, которые Китнисс так неистово старается отогнать от себя. Закрыться от чужих глаз. От чужих слов. Хоть на секунду прервать этот бесконечный курс терапии, от которого она так устала. Все вокруг рябит, звуки тонут, и только его голос пробивается сквозь гул крови в ушах. Гейл губами касается ее лица – покрыл своими поцелуями почти каждый участок кожи. А потом шепчет ей на ухо простые слова, что вмиг разбивают все надежды вдребезги.

Не может. Он не может ее забрать. Конечно. Это ведь так очевидно. Точно так же, как и то, что Гейл не может просто прийти к ней, ведь он придерживается своего расписания. Досада и разочарование кольнули в самое сердце. Китнисс непроизвольно проводит параллель между правилами Капитолия и правилами в Тринадцатом Дистрикте. И, к своему огромному огорчению, не видит практически никакой разницы. Что там, что здесь – они все лишь заложники системы, которые обязаны подчиняться установленному режиму. Жестокому. Тоталитарному. Если, конечно, они хотят жить спокойно. Но Гейл не был бы собой, если бы не предложил единственный сложный, но самый верный вариант – бороться. Хоторн всегда был человеком сильным духом, готовым бросить вызов Капитолию, имея лишь кирку в руках и пламя надежды в сердце. Один раз Эвердин уже поддалась этому порыву, когда уже не оставалось сил смотреть на страдания и угнетение других людей. И сейчас, совсем немного отстраняясь от Гейла, едва заметно кивает головой в ответ.

Но найдет ли сейчас в себе силы огненная Китнисс для очередной борьбы?

Юноша заправляет Китнисс прядь за ухо — движение такое обычное, домашнее, будто они сейчас не в бункере, не под строгим наблюдением, не среди людей, которым выгодно видеть символ революции слабой и отчаявшейся. А где-то далеко в лесах уничтоженного Двенадцатого Дистрикта. Где-то на знакомой поляне перед костром, смеются над Капитолием и над абсурдностью всего происходящего в этом мире.
Гейл подводит девушку к кровати, одеяло сразу же ложится на хрупкие девичьи плечи, и Эвердин впервые за весь этот день понимает, что дрожу. Но не от холода, а от осязаемого напряжения. Из громкоговорителя опять раздается мужской голос— сухой и требовательный. Складывалось такое впечатления, что врач уже давно перестал видеть в своем пациенте человека. На месте бывшей победительницы Голодных игр остался лишь неисправный механизм, который нужно разобрать, проверить и заставить работать правильно. Китнисс с силой прикусывает внутреннюю сторону щеки, отчего на языке сразу же чувствуется явный металлический вкус. От вкуса крови просто тошнит. Он прочно въелся в ее кожу. Он был с ней на протяжении долгих недель, которые бывший трибут провела в Капитолии. Это вкус арены. Вкус ее жизни. А еще кровь четко переплетается с образом президента Сноу. Этой комнаты вновь становится так мало. Капитолий накатывает на нее смутными воспоминаниями: смятые крики, обволакивающий голос Кориолана Сноу, холодная тень болезненных сеансов — тех, что ломали ее восприятие, путали чувства, уничтожали Пита в ее памяти, превращая светлое, надежное — в угрозу.

Но в разговор так вовремя вмешивается Гейл, переключая все внимание Сойки на себя. Хоторн садится рядом и берет Китнисс за руку. Его ладонь такая знакомая до боли. И когда он начинает говорить, Эвердин чувствует, как напряжение понемногу отпускает. Он помнит Игры. Он смотрел их ради нее. Даже когда презирал все, что с ними связано. Он видел каждый момент — те, что она так отчаянно хотела забыть, и те, что боится вспоминать.

Правда или ложь.
Как Энни и Финник.

Гейл предлагает не контроль – он дает выбор. Способ различить, где память, а где яд. Охотница подносит свободную руку к вискам — они болезненно ноют и гудят. Мысли путаются, обрывки сцен накладываются друг на друга, как плохой монтаж. Китнисс делает глубокий вдох, полностью заполняя легкие пропитанным лекарствами воздух. Потом долгий выдох.

— На семьдесят четвертых играх Пит был в команде профи. Он помогал им выслеживать меня. Показывал мои силки. Вел их по моим следам. Он вывел их к моему дереву. Я обрывками слышала их разговор. Он говорил, что хочет избавиться от меня. – Не вопросы, как предлагал Гейл. Сухая констатация фактов. Тех фактов, которые были насильно навязаны ей в Капитолии. – А когда я скинула на них улей и у меня появилась возможность сбежать – он пытался добить меня. Не получилось. Яд ос сильно воздействовал как на него, так и на меня. – На мгновение Китнисс замолкает, качает головой и делает еще один глубокий вдох. Концентрируется на тех отрывках, которые ей показывали уже в Тринадцатом Дистрикте. – Но здесь мне показывали другие фрагменты. Он путал профи. Отвлек Катона, пока я убегала. Что из этого — правда?

После этого момента Эвердин непроизвольно резко перескакивает в своей памяти на моменты в пещере. Разумеется, сейчас в ее голове не осталось практически ни одной нежной сценой, заполненной поцелуями по поводу и без. – После того, как распорядители изменили правила – я нашла его. Пит был в тяжелом состоянии. Мы несколько дней провели в пещере, скрываясь от профи. Он смотрел на меня так, будто я – следующая жертва, с которой он хочет расправиться. Или же расправится кто-то другой – не важно. Когда я уходила на пир, мне показывали отрывки его слов. Пит надеялся, что я не вернусь живой, говорил, если я не выживу – ему будет легче. И опять же здесь мне показали другие фрагменты. Чему верить?

И снова картинка резко меняется, перенося Китнисс к квартальной бойне. В висках гудит. Девушка с силой сжимает руку Гейла, которая все еще держала ее ладонь. – На семьдесят пятых играх, в последнюю ночь на арене, он с кем-то перешептывался. Я слышала. Говорил, что, когда мы пойдем в джунгли – кинет меня в руки Кашмире и Блеску. – Все, нет больше сил. Победительница раздраженно рычит и резко поворачивается к толстому стеклу, откуда за ними все это время продолжали наблюдать врачи. Возможно, появилась новая положительная динамика. И на достигнутом останавливаться нельзя, но Китнисс как-то плевать. Ей нужно лишь одно – свобода. Хотя бы на несколько минут.

— Я хочу выйти отсюда. – Твердо заявляет девушка, подавляя внутренне желание разнести в этой палате все к чертовой матери. — Хочу дышать настоящим воздухом и увидеть небо, а не белый потолок. Я хочу, чтобы меня выпустили. Хотя бы на час. С Гейлом. Сейчас. — Если они хотят прогресса – пусть выполнят ее простое желание. Сойка знает: они услышали ее требование.

После слов врача, раздавшихся по все палате, Китнисс едва успевает вдохнуть. Она хотела огрызнуться — резко, зло, с той яростью, которая скопилась в ней за столько дней. Девушка уже открыла рот, чтобы сказать что-то, что точно бы ей не сошло с рук. Наверняка ее бы усыпили на ближайшие пару дней. Чтобы дать всем небольшую передышку от столь надоедливой победительницы, чтобы потратить это время на проработку нового плана. Как действовать дальше с сумасшедшей Сойкой, от которой зависит будущее Панема? Эвердин нужна им. Чтобы продолжить революцию. Чтобы свернуть власть президента Сноу. Только вот Гейл вмешался раньше. Он словно знал, что его подруга не выдержит.

Но его слова — про то, что президент Койн разрешила ему охотиться — будто холодным острым крюком цепляют ее за грудь. Это словно звучит… неправильно. Или же наоборот — слишком правильно. Слишком удобным способом надавить на врачей. Но Китнисс молчит. Пока молчит. Победительница просто смотрит на Хоторна и в какой-то момент ловит себя на мысли, что этот мальчишка защищает ее – снова — инстинктивно, будто они все еще там — в разрушенном Двенадцатом, где мир был проще, хоть и смертелен. Здесь его «защита» вызывает у многих раздражение. Но только не у Эвердин.

И всё же — фраза про Койн не выходит из головы. Позже спросит. Может быть.

Палата тонет в напряжении. В воздухе дрожит электричество. Потом — один короткий приказ, растворившийся в шлюзе громкоговорителя. Их отпустили. Позволили покинуть это чертово место. Взгляд серых глаз на мгновение перескакивает на мужчину, что бесстрастно озвучил свой вердикт. И Китнисс про себя отмечает, что он определенно ей нравится.

Когда к ней прицепляют датчик слежения, девушка дергается. Слишком резко, слишком заметно. Солдат отшатывается, будто перед ним не человек, а зверь, готовый напасть в любую секунду, всего одно неосторожное движение – она вгрызется ему в шею зубами. Эвердин ничего не может с собой поделать. Ей трудно. Она прекрасно понимает, что это всего лишь обычное устройство. Никто здесь не пытается причинить ей боль. Но тело реагирует иначе. Оно помнит: каждое чужое прикосновение – угроза для жизни. Арена напоминает о себе каждый раз. Каждый проведенный день в Капитолии – не отпускает. Солдат ничего не говорит, но действовать пытается еще аккуратнее. Только от этого легче не становится. Сойка с трудом заставляет себя стоять спокойно, пока металлическая пластина холодно прижимается к коже. А когда тот же мужчина в форме объясняет, как пользоваться рацией, девушка его почти не слышит. Его слова проходят мимо, как вода сквозь пальцы. Ее мозг занят только одним: скоро. Совсем скоро. Через считанные секунды она выйдет наружу. Впервые за долгие недели небо будет над головой. Не белый потолок. Не давящие стены. Настоящее небо.

Они поднимаются на поверхность. Яркий солнечный свет резко ударяет в глаза, ослепляя. Китнисс моргает и с силой цепляется пальчиками в ремешок лука, будто это единственное, что не даст ей рухнуть на колени. Гейл рядом — и только его присутствие удерживает победительницу голодных игр в реальности.

Когда они наконец выходят за забор, Эвердин впервые позволяет себе вдохнуть по-настоящему, полностью заполняя легкие. Воздух влажный, плотный, пахнет хвоей, холодом и жизнью. Лес шумит — тихо, но уверенно. И сойка чувствует, как напряжение сползает с плеч, как кровь перестаёт гудеть в ушах. Они идут молча. Рука в руке.

Свобода.
Не пугает.
Не угрожает.
Она — как глоток воды после жажды.

И вот, когда девушка впервые за долгое время ощущает лишь легкость, Гейл внезапно останавливается. Его вопрос падает между ними тяжелым камнем. Ее первый поцелуй. Помнит ли она? Все резко ломается.  Мир становится рыхлым и зыбким. Китнисс словно одновременно находится и на арене и не на арене. В пещере и не в пещере. Две реальности – и ни одна из них не кажется настоящей. — Я не уверена. — Словно через толщею воды слышится ей свой собственный голос, тихий, слишком приглушенный и будто бы чужой. Она не помнила точно, но ей показывали эту сцену. Снова и снова. Тысячи раз. Сначала там – в Капитолии. Потом уже здесь – в Тринадцатом.

Пещера.
Пит — бледный, как мрамор.
Лихорадка.
Его хриплое дыхание.
Он говорил, что не вернется с арены. А сама Китнисс на тот момент просто не могла этого допустить. Или же не хотела слушать эти бредни умирающего, поэтому и заткнула Питу рот поцелуем. В ее воспоминаниях этого нет.
Вернее есть, но представлено иначе. Исковеркано. Изуродовано. В той сцене нет любви — лишь одна ненависть и желание избавиться от соперника, мешающего вернуться домой. Живым.
А еще искаженный голос Пита: Ты сделаешь всё, что я скажу. Иначе мы оба умрём, но ты первой.
По телу Эвердин пробегают мурашки, заставляя невольно вздрогнуть. Тяжело соединить в одной голове два совершенно разных мира. Какой из них – правда? Вопрос со звездочкой. Она не могла пока разобраться в играх Мелларка. – С тобой? – Неуверенно интересуется Эвердин, стараясь не смотреть на Гейла. Ведь в ее воспоминаниях так ярко и живо оставался только один поцелуй. С Гейлом. После возвращения с семьдесят четвертых Голодных игр. И тут же: — Прости… — Говорит Китнисс, сама не понимая, за что просит прощения. За ту жатву, когда она вызвалась добровольцем. За то, что оставила Хоторна. За все, что происходило на арене. За ее возвращение, за победу. За раны на его спине, оставленные плетью железной рукой Ромулуса Треда. За ее срыв, когда Гейл рассказал про уничтожение Двенадцатого. Его ведь наверняка могли серьезно наказать. Или же она просила прощение за все сразу.

Этот разговор давит на победительницу. Слишком тяжело. Слишком близко к тому, от чего она пытается сбежать. Девушка делает шаг вбок, словно пытается уклониться от веток, которые совершенно никак не мешаются. Пытается улыбнуться — выходит криво, почти болезненно, но хотя бы попытка. — И как давно ты подружился с президентом Койн? — Спрашивает Сойка, поднимая брови. Хорошая возможность уйти от болезненной темы. — Раз она разрешила тебе выбираться на охоту. Пользуешься привилегированным положением? – Китнисс поправляет лук за плечом и проходит мимо Хоторна, прислушиваясь к лесу. Справа от них доносится знакомый шорох – там явно прячется зверь. Чуть дальше – слышен шум ручья.

Они ведь выбрались на охоту, верно? Не стоит упускать шанса. Потому что говорить о поцелуях сейчас — практически невозможно. Ей наконец-то стало легче дышать. И свобода рядом – ее нельзя так просто упустить.

Она идет. Просто идет вперед. Китнисс даже не уверена, слышит ли она древесный хруст под ботинками или это опять шум крови в ушах. Лес вокруг дышит, но этот воздух не попадает внутрь — где-то за ребрами что-то сжимается, сдавливает, как петля. Девушка пытается слушать Гейла, но его рассказ про Альму Койн и про все, что связано с Тринадцатым кажется каким-то трудным для восприятия. Эвердин невольно хмурится. Эта женщина, пусть сама бывшая победительница ее еще толком ни разу не видела, уже представляется Китнисс хладнокровной дамочкой, действующей не ради блага людей, а ради выполнения цели. Племенной скот – это определение режет слух.

— Значит, жители Двенадцатого для них просто ресурс, — Эвердин хочется добавить что-то язвительное, но слова застревают в горле. А Гейл продолжает — рассказывает про эпидемию, про мертвых, про бесплодие. В голове сразу возникает образ некого клейма, оставленного у жителей Тринадцатого на лбу, как татуировка распорядка дня на руке: «размножайся ради революции». Хочется посмеяться. Но это не смешно. Да и мыслями по этому поводу охотница делиться с Гейлом не торопится. Потому что он прав – с этими людьми нужно действовать сообща. Хотя бы ради выживания. А после – может и ради лучшего мира. Девушка лишь останавливается и оборачивается, чтобы вновь взглянуть на своего друга. Когда он говорит об оружие – его лицо словно меняется, а в глазах загорается огонь. Тот самый, что знаком ей с самого детства. Неукротимый, опасный, но живой. — Ты опять играешь с тем, что может убивать. – Гейл и ловушки – это отдельная история. Лучше этого парнишки в подобном ремесле никого не найти. Но одно дело, когда в твою ловушку попадает животное. И совсем другое – человек. Но больше девушка никак не комментирует слова Хоторна. Потому что и так знает, что он может ей сказать по этому поводу.

Китнисс уже успела понадеяться, что неприятная для них двоих тема была закрыта. Но нет. Гейл слишком умен, чтобы позволить охотнице его обвести или надолго отвлечь. Он вновь говорит о воспоминаниях. Как отличить реальные от созданных Капитолием. Глянцевые воспоминания. Она понимает, что именно Хоторн имеет в виду. Раньше не понимала, но теперь, пройдя через терапию с врачами Тринадцатого, начала постепенно видеть, ощущать ту разницу. Картинки действительно казались местами слишком яркими и слишком неестественными. Как будто их полировали, чтобы ни одна царапина не бросалась в глаза. – Как реклама шампуня. – Слетает с ее языка быстрее, чем она успевает осознать сказанное. Резкий выпад – и причина одна: фальшь всегда раздражала Китнисс больше, чем любое другое зло. А Гейл продолжает – рассказывает про искаженный голос, который очень легко можно уловить, если только этого хочешь. И Эвердин мысленно соглашается и с этим утверждением. Потому что сама стала замечать подобные изменения. Многие фразы Пита в голове звучат по-другому, отчего кажутся неправильными. Холодными. Механическими. А слова его – ровные, будто вырезанные и наложенные сверху.

Гейл продолжает говорить. Голос его кажется мягким, но в тоже время слышится твердость, от которой у Эвердин внутри все сжимается. Он как будто ведет ее куда-то, куда она сама идти боится. И поэтому Китнисс продолжает слушать, не перебивая. Потому что хочет понять. Потому что она должна понять. В первый раз за столько дней Сойка, в самом деле, искренне пожелала разобраться в навязанных ей воспоминаниях, сводящих сума. Ее друг рассказывает про рану, про то, как она тащила Пита к пещере, про то, что он говорил о надвигающейся смерти. И внутри у охотницы что-то вздрагивает — что-то, что она действительно помнит, но как будто издалека. Как будто это была не она вовсе, а кто-то другой.

Поцелуй.

Гейл произносит это почти спокойно, но Китнисс кажется, что от этого слова воздух рядом с ними становится тяжелее. Он пытается быть объективным – это видно. Но все равно больно — не ему, а самой Сойке. Потому что этот фрагмент воспоминания… он словно плавает перед ней – дразнящий, издевающийся, ведь каждый раз, как только девушка пытается ухватиться за него, он рассыпается на куски: то слишком яркие, то искусственно ровные. А после она слышит голос. Его голос.

Он лгал вам, мисс Эвердин.

Ее губы становятся сухими. Эвердин проводит по ним кончиком языка — жест автоматический, ненужный, но руку поднять к лицу она просто не может: она будто приросла к луку.

Неловкий. Нелепый.

Китнисс цепляется за эти слова, ведь они слишком похожи на правду, слишком похожи на нее саму. И когда Гейл говорит про сотни других поцелуев, у нее в животе поднимается что-то тяжёлое, вязкое. Как туман, который невозможно разогнать. Потому что все эти моменты, о которых с такой уверенностью рассказывает Хоторн, были уничтожены — отшлифованы, как и многие другие, связанные с Питом. Скорректированы так, как удобно Капитолию. Переигранные. И от этого только тошнит. Не хочется больше говорить на эту тему. Не хочется слушать Гейла. Хочется спрятаться подальше от всех. Где до нее уже никто и никогда не сможет добраться.

— Гейл, прекрати, — хрипло отзывается Эвердин, пальцы непроизвольно сжимаются на ремне лука. Сильно, до боли. Нужно за что-то держаться, иначе она просто рассыплется. Нет сил сопротивляться. Нет сил кричать. Она хотела просто сбежать. Спрятаться. Быть подальше от всего этого. Хотелось хоть на несколько часов прекратить эти муки. Но Гейл не прекращает. Потому что ему уже практически удалось достучаться до нее. Потому что Эвердин помнит. Рог изобилия. Страх. Такой липкий и такой настоящий. Глаза Пита: не искаженные, не глянцевые. Просто…человеческие. Испуганные. Упрямые. Полные отчаяния. Она должна была отправиться на пир. Иначе он бы умер.

Она закрывает глаза. Морщится от боли. Прикусывает нижнюю губу с такой силой, что на языке чувствуется железный вкус крови. Слова Гейла, такие прямые, тяжелые, как выброшенные на стол камни, сперва царапали, но потом вдруг стали укладываться в каком-то скрытом от нее порядке. Становились правдой. И Китнисс, хоть все еще сопротивляясь, но позволила им коснуться ее — легко, практически невесомо и не глубоко, но и этого было достаточно для того, чтобы сделать первый шаг к принятию.

Но позволить — не значит принять.
Позволить — не значит показать.

Эвердин выдохнула коротко, почти сердито, будто сбрасывая с себя что-то неприятное. Открыла глаза. Но на Гейла уже не смотрела. — Нам надо двигаться дальше, если не хотим впустую потратить подаренное нам время. — Бросила Сойка, будто разговор уже исчерпан. В этот момент в кустах снова послышался шорох, и практически сразу мелькнуло нечто темное, быстрое. Привычный отклик тела сработал раньше мыслей: натяжение в пальцах, скользящее движение плеча. Девушка подняла лук. Стрела легла на тетиву так естественно, словно охотница держала ее уже вечность.

Еще один шорох — и вот уже заяц выскакивает из зарослей. Китнисс выпустила стрелу. Короткий, сухой звук попадания. Тишина.

Эвердин подошла, подняла теплое, еще дрожащее тело зверька, будто только это сейчас и имело смысл.

Китнисс внимательно наблюдает за Гейлом. За каждым его движением, за каждым точным выстрелом, который не может не вызывать удивления и восторга. Пока она сражалась на арене за свою жизнь, а после – в самом Капитолии, Хоторн оттачивал свое мастерство.  Теперь он стреляет гораздо лучше. И все равно не так хорошо, как сама Сойка. Юноша собирает сбитых птиц, потом подходит к ней и забирает ее добычу. Она не возражает, но и не благодарит. Потому что ее друг всегда так делал. – Совсем не даешь мне почувствовать себя полезной. – То, что она последние несколько недель провела в больничном отсеке, еще ни о чем не говорит. Может она еще и не сумела полностью восстановиться физически, а про ментальное здоровье так даже и заикаться не стоит, но все же донести тушку мертвого зверька ей бы не составило труда.

— Ладно, — наконец выдыхает она, смирившись со своим положением больной и слабой девочки. — Двигаемся. – Эвердин едва заметно кивает головой и, развернувшись, следует за Гейлом. Если бы не ситуация, в которой они все оказались, если бы не вспыхнувшая революция, превратившаяся в войну, можно было бы подумать, словно в их личном мире ничего не изменилось. Вот они вместе исследуют лес Двенадцатого. Через двадцать минут выйдут к их месту, к скалистому уступу, и надежно спрячутся между выступами скал, где можно будет спокойно выдохнуть. Где можно свободно говорить. Смеяться. И просто быть рядом. Но этого не будет. Потому что парочка охотников уже выходят к незнакомому ей озеру.

На предложение Гейла Китнисс лишь коротко качнула головой. — Нет, спасибо, — выдохнула она тихо, почти не слышно, хотя сама себе в эту минуту казалась слишком громкой. А Хоторн и не настаивал. Тем лучше. И вместо того, чтобы с головой уйти под воду, позволить себе забыться хотя бы на несколько минут, девушка опускается на край берега, согнув ноги и обхватив колени руками. Ее уставший взгляд серых глаз устремляется к воде, где Хоторн уже погружался с такой легкостью, которой ей самой уже никогда не достичь. Волны расходились вокруг него, отражая солнце, и каждое движение казалось ей напоминанием о прошлом — о Двенадцатом Дистрикте, о том, как отец однажды учил ее плавать. Холодная вода в озере, смех, который эхом отдавался по берегу, сильные мужские руки, поддерживающие ее под спину, когда она пыталась не захлебнуться. Эти воспоминания жгли одновременно теплом и болью. Дома больше не было. Отца — тоже. И тот Двенадцатый Дистрикт, который казался вечным и надежным, теперь растворился в воздухе, оставив после себя лишь отравляющий запах гари.

Вода бликовала на солнце, играя в отблесках, и Китнисс прикрыла глаза, пытаясь таким образом вернуть хоть кусочек того, что потеряла, ощущение контроля. Потом открыла — и снова взглянула на Хоторна, который уже сполна насладился своим купанием в прохладной воде и теперь юноша вышел на берег. — Ой, — фыркнула в ответ Эвердин, — я думала, вода выдержит все. Но с твоими шутками она явно не справится. – С губ ее срывается легкий смешок. Гейл опускается рядом и на несколько секунд над ними нависает тишина, нарушаемая лишь отдаленным пением соек-пересмешниц, шумом ветра в густой листве и их тяжелым дыханием.

И вот, собравшись с мыслями, Хоторн вновь начинает говорить. Юноша смотрит куда угодно, но только не на нее. Хотя целиком и полностью обращается к своей подруге. И Китнисс затихает. Кажется, в какое-то мгновение она даже перестает дышать. Слегка поворачивает голову в сторону Гейла. Слушает. Внимательно. Не хочет упустить ни единого слова. И пока Хоторн открывается перед ней, сама победительница чувствует, как внутри все сжимается. Сердце бьется так, будто пытается вырваться из груди. И вместе с каждым ударом растет тревога. Липкая. Холодная. Его слова звучат знакомо. Слишком знакомо. Только сама девушка не может точно вспомнить, откуда – или, точнее, кто их говорил раньше. Не Гейл. Точно не Гейл. И чувства, которые они вызывают, глубоко внутри не позволяет ей усомниться: это – правда. Правда, которую помнит сердце, даже если поврежденный разум пытается их оттолкнуть.

Гейл берет ее за руку. Осторожно. И Эвердин с силой сжимает его ладонь, ведь ей кажется, что она вот-вот потеряет опору. Ее вновь заволакивает тревога, смешанная с ужасной, тягучей болью — той самой, которую нельзя ни спрятать, ни обмануть. Победительница голодных игр хочет отвести взгляд, но не может. Признание Хоторна врезается внутрь, как острые осколки. Дыхание учащается. Но не от нежного трепета, который испытывают влюбленные, а скорее от тревоги. Паника в ней поднимается, как вода, которую невозможно удержать. Ее глаза непроизвольно наполняются светом воспоминаний, которых она не помнит полностью – только фрагменты. Не такие глянцевые, как многие другие воспоминания в ее голове. Скорее блеклые, выцветшие, больше напоминающие тени того, что когда-то было.

И Гейл продолжает говорить, утягивая Китнисс все глубже в прошлое. – Я… — не позволяет ей вымолвить ни слова, останавливая одним простым жестом. А после – наклоняется чуть ближе. Она уже чувствует его обжигающее дыхание на своих губах. И вот – Хоторн целует ее. На мгновение – всего на одно мгновение – Эвердин поддается. Сердце, измученное воспоминаниями и болью, поверило, что это слова Гейла, что это правда, что можно хотя бы на секунду раствориться в тепле его прикосновения. Она ответила на поцелуй, почти невесомо, машинально — как будто тело вспомнило, что такое близость. А затем – резко холод прошел по всему телу. Холод, который обжигал сильнее, чем любой огонь. Как будто ее насильно закинули в это самое озеро, перед которым сейчас сидели давние друзья. Это неправильно. Так быть не должно. Вместо него — должен быть другой. Пит.

Девушка резко отталкивает от себя Гейла. Сердце бьется дико, легкие будто сжаты железной петлей. Паника охватывает все тело, от пальцев до затылка, затмевает разум. В голове резкой пульсацией одна реальность сменяет другую: Пит. Правда. Ложь. Ложь. Правда. Гейл. Пит.
Пит.
Пит.

Она смотрит на Гейла, но видит сквозь него. Здесь должен быть Пит. Его теплый взгляд, его дыхание, его руки. Но его нет. И это осознание режет сильнее, чем любая стрела.

Китнисс поднимается, ноги подкашиваются, но она держится. Хватается за лук и делает несколько шагов назад, стараясь создать хоть малую дистанцию между собой и Хоторном. — Гейл, — голос ее звучит резко, обвиняюще, хотя глупо винить в случившемся юношу, — нет. Мне нужно… — она теряется, не знает, как реагировать, что сказать и что, черт возьми, теперь делать. – Все не так. Все не так. Это уже было. Не с тобой. Зачем ты это сделал? – Охотница запускает свободную ладонь в волосы. Еле сдерживается, чтобы не перейти на крик. – Надо вернуться. Я не могу. Не могу так.