Гейл помнил тот день, как будто это было вчера. Шел снег. Холод пробирал до костей. Дичи практически не было. Только редкие зайцы. Даже дикие собаки — и те все попрятались. Жаль потраченного времени и усилий. Однако Китнисс ему было жаль все-таки больше: она совсем замерзла. Не спасало даже старое охотничье пальто ее отца, в которое она старательно куталась: на лице нездорый румянец, губы совсем белые. Тогда он стянул с себя шарф, намотал его поверх ее собственного и настоял на возвращении в город. Еще не хватало, чтобы она заболела. А по возвращении он повел ее в Котел — поесть горячей похлебки.
Там, в Котле, беда пришла откуда не ждали: стоило ему отойти, Дарий склонился над Китнисс близко-близко и, глядя на девушку игриво и страстно, что-то зашептал, а затем, услышав ее ответ, возмутился на весь зал:
— Видишь? Вон та в зеленом шарфе? Иди спроси ее, если тебе нужны доказательства.
— Сам иди к своей красотке в зеленом, — весело крикнул Гейл, торопливо пробираясь к Китнисс через толпу с кружкой чая, в который — он сумел договориться — добавили ром, и отодвигая Дария плечом. Тот возмутился, но Гейл не обратил внимания и, не глядя на рыжего нахала, заявил, обращаясь к девушке:
— Ни на секунду тебя нельзя оставить, вечно вляпываешься.
А затем, под общий разухабистый смех, подмигнул ей; подмигнул как будто по-дружески, мол, потом спасибо скажешь, кому охота целоваться с эдаким разбойником; но теперь он отчетливо видел, как красивы ее черные волосы, стянутые в тугую, блестящую косу, и глубоки припорошенные угольной пылью глаза. А губы, которые она закусила, сдерживая смех, теперь были не белыми, а алыми, и их действительно хотелось поцеловать — в этом Дарий был прав.
Гейл постарался выкинуть все эти глупости из головы. В конце концов, Китнисс не была такой уж красавицей. Прежде он и вовсе не смотрел на нее так, как смотрел на девушек, с которыми привык приятно проводить время. Однако…
Однако шли дни, месяцы, а лучше не становилось.
— Гейл, ты чего? — спросила его Мадж Андерси. Вообще-то он хотел встретиться с Китнисс после уроков, но Китнисс болтала с незнакомым ему парнем из школы, и он вместо нее подошел к Мадж. А затем были тайные свиданья, поцелуи за школьным двором. В июне Мадж позвала его к себе, и теперь они сидели у нее дома. На столе — земляника. Мадж — у него на коленях. Его руки — у нее под кофточкой. Губы совсем раскраснелись. Он знал, что она хотела большего, и он как будто тоже этого хотел. Мадж была красивой, очень красивой. Идеальная кожа, волосы цвета спелых колосьев, глаза — бездонное летнее небо. Она смотрела на него мягко, ласково, просяще. А затем он вдруг вспомнил о Китнисс, и ему захотелось убраться отсюда прочь и никогда больше не заговаривать с Мадж.
— Давай не будем торопиться. Скоро Голодные игры.
— Ну и что?
— Меня могут выбрать.
— Сколько раз твое имя вписано в список участников Жатвы?
— 42 раза.
Мадж помолчала, а затем тихо произнесла:
— Это много. Очень много. Но я не уверена, Гейл, что дело именно в этом. Ведь ты не сегодня получил все эти тессеры.
— А в чем тогда, по-твоему, дело?
— В Китнисс.
Мадж все еще сидела у него на коленях. Ее рука лежала на его обнаженной груди.
— А что Китнисс?
— Ты ее любишь.
— Да, конечно. Она мой друг. И твой — тоже.
— Нет, Гейл. Я вижу, как ты на нее смотришь. Ты ее действительно любишь. Не так, как друга. Вернее, не только как друга.
— Тогда зачем ты…
— Затем, Гейл, что ты любишь ее, а я — тебя. И может быть, это ни к чему хорошему не приведет, но я бы хотела хотя бы попробовать. С тобой.
— А я бы хотел попробовать с ней.
— А со мной?
— Ты красивая, и добрая, и милая, но еще ты…
Гейл замялся.
— Серьезная? — подсказала Мадж.
— Да. И ты относишься к тому, что между нами происходит, не так, как отношусь к этому я.
Гейл ни о чем таком раньше не думал. Он просто жил и делал, что вздумается. Но рядом с Мадж нельзя было просто жить и делать, что вздумается, потому что она была перед ним беззащитна. И теперь стало очевидно: если сейчас их связь дойдет до своего логического конца, то отмотать назад будет нельзя и ему придется взять на себя ответственность и за нее тоже. А Китнисс… А Китнисс при этом он может потерять навсегда. Они ведь подруги.
— Прости… — Ему стало стыдно и больно. Стыдно перед Мадж, больно — из-за Китнисс.
— Ничего, Гейл. — Ее глаза, хоть и были печальны, все еще смотрели на него ласково. — Давай и в самом деле не будем. А время все расставит на свои места.
Она в последний раз коснулась своими губами его губ и соскочила с его колен. На мгновенье ее лицо исказилось, и он испугался, что она сейчас расплачется, но Мадж быстро взяла себя в руки. А прощаясь с ним, она даже сумела улыбнуться ему по-прежнему: приветливо и спокойно.
— Ты зря боишься ее потерять из-за неосторожного признания, — сказала она. — Китнисс дорожит людьми, которых любит, а тебя она любит. Не знаю, как именно — как друга или больше, но любит. Ты скорее ее потеряешь, если ничего не сделаешь. А что до Голодных игр… Выбрать могут любого, и не важно, сколько раз имя занесено в список Жатвы — один раз или сорок два. Поэтому не теряй времени, Гейл. Скажи ей.
Скажи ей…
Он бы сказал, если бы мог. А он не мог. Он сам не знал почему.
А когда он все же решился ее поцеловать, стало ясно, что Мадж была права и время он все-таки потерял. Потерял безвозратно.
И дело было даже не в Пите, а в борьбе против Капитолия. После известий о мятеже, вспыхнувшем в Дистрикте-8, все личное вдруг отошло для него на второй план. О какой, в конце концов, тихой жизни в лесу может идти речь, когда люди наконец подняли головы? Впрочем, все равно всё вертится вокруг Китнисс: он не может нормально быть с ней, пока ее жизнью управляет Капитолий. Пока Капитолий решает, кого ей любить, за кого выходить замуж, от кого рожать детей. Пока Капитолий вновь и вновь посылает ее на смерть, а он остается смотреть на это вместе с Прим и миссис Эвердин. Он бы не смотрел на это вовсе. Но он не мог бросить тех, кого любила она и кто любил ее.
После разрушения Дистрикта-12 и прибытии в Дистрикт-13 стало легче. Легче, несмотря на то, что Китнисс находилась в руках Капитолия. Он наконец-то мог делать что-то действительно стоящее и на что-то влиять. Гейл прошел курсы физической подготовки, и его зачислили в армию. А узнав, что Пит с Финником собрались в тайне от Альмы Коин спасти Китнисс и остальных, заявил, что идет с ними. После, разумеется, были разборки. Альма Коин терпеть не может тех, кто не умеет подчиняться приказам, а уж тем более тех, кто действует у нее за спиной. Но операция закончилась успешно, а от доводов Гейла, почему именно было необходимо спасти Китнисс, не так-то просто отмахнуться.
Еще несколько приватных встреч — и они с презедентом уже понимают друг друга, хотя и Альма, и Гейл — оба себе на уме и не вполне искренни.
Более того, на этом их встречи не закончились.
— Пустите меня к ней, — в очередной раз убеждает он лидера сопротивления. Убеждает спокойно, уверенно, неотвратимо. — Она должна узнать правду о том, что случилось с Дистриктом-12, и всем будет лучше, если она узнает ее от меня. Пита она временно не выносит, просить о подобном мать и сестру — жестоко. С Хеймитчем они не настолько близки, кроме того, он пока не в полной мере смирился со здешними порядками. А я ее друг и, вы это знаете, сделаю все, как надо.
Альма разрешает. Нехотя, но разрешает, потому что знает — он прав. По официальной версии он кузен Китнисс. Но ни для кого не секрет, что это, во-первых, неправда, во-вторых, их связь гораздо теснее родственной. Так будет лучше.
Вечером того же дня Гейл наконец переступает порог палаты.
— Эй, Кискисс, — говорит он ей, и голос его звучит ласково. — Привет.

Его имя срывается с ее губ, и он, глядя на нее, слегка улыбается. Улыбается так же, как прежде. А затем Гейл подступает к ее кровати и опускается на край. В левом ухе немедленно раздается шипение, а за шипением — раздраженный женский голос, требующий соблюдать дистанцию. «Мистер Хоторн, вы только вошли, а уже нарушили нашу с вами договоренность. Имейте в виду, если хоть что-то пойдет не так, вас немедленно выведут из палаты, и в следующий раз вы попадете к мисс Эвердин еще очень…». Нескоро. Ну, еще бы. Он в этом нисколько не сомневался. Однако, не дослушав угрозы, Гейл вынимает наушник и протягивает устройство Китнисс на своей большой раскрытой ладони.
— Ты должна об этом знать, — просто говорит он.
Во всяком случае будь он на ее месте, он бы хотел, чтобы его об этом предупредили.
— И еще кое-что: с этой стороны стекло кажется непрозрачным, но с той стороны за тобой наблюдают эксперты Дистрикта 13. Хотя об этом, я думаю, ты и сама уже догадалась. Не сомневаюсь в благих намерениях местных врачей: ты попала сюда в очень тяжелом состоянии, однако есть вещи, о которых ты имеешь право знать в любом случае, независимо от самочувствия и прочих… обстоятельств.
Несложно догадаться, что он имел в виду под «прочими обстоятельствами». Ее агрессию. Поначалу направленную на всех вокруг, даже миссис Эвердин досталось (впрочем, этому Гейл не удивлялся: у Китнисс всегда были непростые отношения с матерью). Сейчас же — преимущественно на Пита. Ему бы радоваться: чем дальше Пит от нее, тем ему лучше. Но радоваться не получалось. Гейл был готов сражаться за ее сердце, но он намеревался сражаться честно. А сейчас ни о каком «честно» не могло быть и речи, поэтому он решил так: пока она относится к Питу, как к переродку, говорить о своих чувствах он не станет. Пускай сначала выздоровеет — а затем выберет того, кого посчитает наиболее достойным, тем более что о его любви Китнисс знает, и нет необходимости постоянно об этом говорить.
— Но ты не думай, что следят только за тобой. Вот, смотри. — Гейл задирает рукав, обнажая предплечье, на котором — ядовито-фиолетовая татуировка с надписью: «Время общения с семьей». — Разумеется, за нарушение расписания здесь плетьми стягать не станут, но отклонения от графика не приветствуются. Военный режим.
Поначалу соблюдать этот режим было тяжело. Но после того, как они оказались в Дистрикте 13, Гейл не сомневался: его дело — революция, а без авторитарного лидера и жесткой дисциплины в таком деле не обойтись. Ну, а раз не обойтись, значит, он уж как-нибудь потерпит.
— В целом, к этому привыкаешь. Но я скучаю по возможности выбираться в лес.
Впрочем, дело не в лесе. Он скучал по возможности побыть вместе с ней. Чтобы только она и только он. Чтобы она — в безопасности рядом с ним. Гейл научился контролировать свою тоску по Китнисс и свой страх за нее: чем больше он тосковал и боялся, тем строже придерживался расписания, отпечатанного у него на руке; тем беспощаднее тренировался на тренировочной площадке; тем жарче отстаивал собственные идеи перед Альмой Койн. Но теперь, когда Китнисс была на расстоянии вытянутой руки, даже меньше, он не представлял, как выдержал столько дней без нее.
— Я теперь здесь, и ты теперь здесь, — говорит он, и от его прежде мягкой интонации не остается и следа. — И хотя мне здесь не очень-то нравится, одно хорошо совершенно точно: я наконец-то могу быть рядом с тобой.
В этих словах — ничего романтического. В этих словах — нечто гораздо более важное: обещание оставаться ее другом, что бы ни случилось.
Гейл не мог защитить ее, пока она была в Капитолии, но он сможет защитить ее в Дистрикте 13. И он не позволит, чтобы то, что с ней произошло, когда-нибудь повторилось. Он больше не окажется растерянным, бессильным, безмолвным наблюдателем. Никогда. С него хватит.
— Прости.
Прости, что не смог тебя защитить.
Прости, что тогда, несколько лет назад, ничем не помог загнанной рыжеволосой девушке.
Прости, что того юношу пронзили копьем прямо у тебя на глазах, хотя, возможно, ему повезло больше, чем им всем вместе взятым.
Однажды Китнисс обмолвилась, что встретила ту самую рыжую девушку в Капитолии: она стала безгласой. Больше они никогда об этом не разговаривали, но Гейл часто думал: если бы он застрелил девушку, пока ее тащили в сетке вверх, в планолет, было бы лучше? Он сам предпочел бы смерть. Лучше умереть, чем оказаться в капитолийском плену.
А жалеет ли Китнисс, что не умерла еще там, на Арене?
Возможно.
Однако Гейл все-таки радовался тому, что ничего подобного не случилось. Он в любом случае продолжил бы бороться против Капитолия. Хотя бы ради своей семьи. Но пока Китнисс жива, жив и он, и в ней — весь его смысл.

Китнисс осторожно касается его предплечья, и ее лицо по-прежнему не выражает ничего, однако Гейл знает, чувствует: татуировка ей отвратительна. Тогда в нем поднимается желание встать на защиту повстанцев Дистрикта 13: эти люди выжили благодаря строгой регламентации жизни, и с этой правдой — какой бы неприятной она ни была — приходится считаться. Но он молчит. Китнисс всегда была свободолюбивой. И время, проведенное в плену, лишь обострило ее стремление к независимости. Убеждать ее, что контроль — благо, бессмысленно. Да и зачем подливать масло в огонь? Вместо этого Гейл берет с прикроватной тумбочки стакан и, забрав прослушивающее устройство у Китнисс, кидает его в воду. Так лучше. Им надо поговорить один на один. Даже если потом его за это накажут — пусть.

Стоит ему упомянуть их прогулки в лесу, как Китнисс закрывает серые, как у него самого, глаза, и он догадывается, о чем она думает: не о лесе — а о том ощущении свободы и безопасности, который давал лес им обоим. И глядя на нее сейчас, Гейл невольно задается вопросом: а скучает ли он сам по свободе? Нет. Пожалуй, нет. Он променял свою свободу на возможность участвовать в революции.
«Никогда не буду заводить детей», — как-то сказала ему она. А он ответил: «А я бы завел. Если бы жил не здесь».
Да, он бы завел. С ней.
Уже тогда, перед Жатвой накануне 74 Голодных игр, он думал о ее руке в его руке. Думал о бойкой сероглазой девочке с двумя темными косичками — их неродившейся дочери. И о мальчонке с грязным носом и порваной штаниной — их неродившемся сыне. Может быть, Китнисс позволила бы назвать сына Бёрдоком, в честь ее отца, и у него, как и у его дедушки, как и у его матери, был бы голос, при звуках которого замолкают сойки-пересмешницы.
Но это были лишь пустые мечты. Китнисс сказала, что не заведет детей, и Гейл знал, что это правда. Она не заведет, пока над ними стоит Капитолий. А раз это ее условие, он готов сражаться за спокойное, безопасное будущее, где можно рожать, не думая о том, что однажды и для этого поколения наступит день Жатвы. Сражаться ради себя. Ради нее. Ради них всех.

Китнисс говорит: «Ты ни в чем не виноват» — и ее пальцы слабо сжимают его ладонь, а Гейл оказывается ни на что не способным, даже посмотреть ей в глаза. «Ты так считаешь? Надо было мне еще тогда, год назад, вызваться вместо Пита. Тогда не он, а я был бы рядом. Тогда не он, а я защищал бы тебя везде и всегда».
«Ты не виноват», — она сказала об этом единожды, но ее слова все еще пульсируют у него в голове. «Ты не виноват…».
Виноват. И даже то, что он был нужен миссис Эвердин и Примроуз, а еще — своей семье, было слабым утешением. Он понимал — головой понимал, — что все сделал правильно. Он не мог вызваться, не имел права. Он действительно был им нужен. Однако весь прошедший год он жалел о том, что остался, и ничего не мог с этим поделать.

Но не важно. Его боль — это его боль. Ей незачем нести еще и эту ношу. Ей вполне достаточно своей.

Гейл сжимает ее руку в ответ. Не слишком нежно и не слишком ласково. По-дружески.
Хотя он предпочел бы притянуть ее к себе и наконец найти ее губы.

— Даже меня не хотели к тебе пускать. — Эта мысль его почти веселит. Конечно, в случае необходимости, после многочисленных часов, проведенных в тренировочном зале, он не сумел бы справиться с одной-единственной девчонкой, которой, ко всему прочему, все еще был прописан постельный режим. — Однако я оказался настойчивым. — Откровенно говоря, сложившаяся ситуация и впрямь начинала надоедать. Если бы Альма Койн и в этот раз не пошла ему навстречу, он бы просто выломал эту чертову дверь. Гейл не исключал: Альма Койн это поняла. Она, в конце концов, умная женщина.
— Я не сомневаюсь, что ты можешь себя контролировать, — мягко говорит он в ответ. — Но тебе придется им это доказать.
«И сейчас у тебя как раз будет такая возможность».
— Я бы тоже хотел, чтобы ты вернулась домой, Кискисс. — Слова неумолимо падают с губ, и он рассчитывает на то, что она узнает эту интонацию: так обращаются к раненому животному, прежде чем нанести смертельный удар. Гейл дает ей несколько секунд, чтобы приготовиться, и наконец произносит:
— Но дома больше нет. Дистрикта 12 больше нет. Его засыпали зажигательными бомбами.

Китнисс все еще держит его за руку. Или теперь он держит ее?

Гейл смотрит на Китнисс, и ему приходит в голову малодушная мысль: наверное, стоило сказать о бомбардировке Дистрикта 12 как-то иначе. Однако как именно? Бомбардировка есть бомбардировка. Конечно, можно было бы начать издалека, мол, Китнисс, после того, как ты разрушила арену, прилетели капитолийские планолеты, а затем… Ну, сама понимаешь… Однако Гейл не хотел ни прямо связывать пущенную ею стрелу с гибелью дистрикта, ни оставлять ее в подвешенном состоянии ледяного ужаса, когда ты уже все знаешь, но еще ничего не озвучено вслух, и ты цепляешься за призрачную надежду: может, ты просто все неправильно понял. Поэтому — нет. Лучше сразу. Дистрикта 12 больше не существует, и это данность, с которой им теперь предстоит жить. А значит, надо взять себя в руки, принять все, как есть, и начать думать о том, что можно сделать, чтобы гибель тысяч людей была не напрасной. В сожалениях нет смысла, и тонуть в них намного легче, чем продолжать борьбу. И его задача заключается не в том, чтобы попытаться смягчить то, что смягчить невозможно, а в том, чтобы помочь ей пережить первый, мучительный миг.

Китнисс деревенеет, сжимается, истончается прямо у него на глазах, но он держит ее крепко, очень крепко, стараясь удержать ее от падения.
Однако она все-таки падает, тонет, начинает захлебываться.

«Это из-за меня», — тихо, отчаянно произносит Китнисс, задыхаясь. В попытках успокоиться она задерживает дыхание, закрывает глаза, и ему на краткий миг кажется, что ей удалось совладать с собой, но она вдруг вырывает свою руку из его руки, запускает ладони в волосы, сжимает пряди так, что ему хочется остановить ее, применив силу. А затем с ее губ срывается сдавленный крик, и его ладони непроизвольно сжимаются в кулаки.

Теперь она уже не просто дрожит — ее колотит. А затем она говорит то, что его обескураживает. «Нет, это Пит. Это все его вина!.. Если бы не он, ничего бы этого не было…»

Причем тут Пит?

Гейл понимал, почему Китнисс тут же обвинила во всем себя. Он сам так не думал, однако признавал, что у нее были на то основания. Но Пит? Гейлу не нравился этот парень, никогда не нравился, не нравился по понятным причинам, однако он все же старался смотреть на него объективно, и объективно Пит был виноват в гибели дистрикта меньше всех. Сейчас Китнисс была к нему настолько несправедлива, что Гейл вновь ощутил ярость, направленную… Нет, не на Китнисс. Но на ее слова. На то, как она сейчас думала. На Капитолий. Хорошо же ей там промыли мозги!

— Китнисс, — он придвигается к ней совсем близко и накрывает ее руки, обхватывающие ее же головку, своими ладонями. — Это не правда. Я не считаю Пита безгрешным: он виноват хотя бы в том, что не сумел защитить тебя и ты оказалась в руках капитолийцев. Но к гибели Дистрикта 12 он не причастен.
Гейл заставляет ее поднять голову и смотрит ей прямо в глаза.
— И даже в том, что ты оказалась в Капитолии, он виноват лишь постольку-поскольку, потому что все, что он делал на арене, он делал для тебя и ради твоей безопасности.
Не слишком, на его взгляд, успешно, но Гейл не мог обвинить Пита в том, что Пит не старался. «Если ты умрешь, мне не будет покоя в Дистрикте 12. Ты — вся моя жизнь», — эти слова Пита, да и вообще вся эта сцена, показанная во всех красках, до сих пор мучила его. Памятование о медальоне, который Пит отдал Китнисс и в который была вставлена, помимо фотографий миссис Эвердин и Прим, его, Гейла, фотография, причиняло боль: Пит всегда был достаточно благороден, чтобы думать в первую очередь о ней, а не о себе. Он жертвовал собой ради нее каждую секунду: и своей жизнью, и своим личным счастьем.
Впрочем, судя по всему, жертвовать счастьем ему все же не придется. Гейл хорошо помнил и истерику Китнисс, когда у Пита остановилось сердце, и их жаркие, страстные поцелуи. Его самого Китнисс никогда так не целовала.
— Я не знаю, сумела бы ты выжить, если бы рядом с тобой не было Пита. Возможно, что и сумела бы. Но я все же рад, что ты была вместе с ним, а не одна. Тебя многие любят, Китнисс, но Пит…
Гейл запнулся. Слова не шли.
Однако он чувствовал, что обязан Питу, и не только за медальон, поэтому сейчас, здесь, ему следовало отдать свой долг.
— Он любит тебя так, как, возможно, даже я никогда не смогу полюбить.
Без отстатка. Сам Гейл был на такое не способен. Он любил Китнисс. Очень любил. Он никогда и никого не любил так, как ее.
Однако он не мог — не имел права — отдать ей всего себя. А Пит мог. И отдавал.